историк-краснодар
Был на сайте вчера в 21:07 36 лет (26.01.1982)
Читателей: 332

Кто интересовался, как звать.

   Зовут меня Шутёмов Алексей Сергеевич. Надеюсь, другие паспортные данные вам не интересны.

Комментариев: 51

Кто спрашивал фото.

Митол...Что ты делаешь...Не надо...Отцепись...Ладно, продолжай...

Комментариев: 76

Объяснительный пост.

   Обычно такой пост размещается при открытии блога. Но — лучше поздно, чем никогда. Чтобы не вызывать лёгкого недоумения у читателей, расскажу, что для меня в жизни является важным.

    Я — православный христианин, к представителям других религий и конфессий отношусь дружественно — за исключением особо экстремистских сект и деятелей. Насколько я хороший православный христианин — о том знают батюшки, которым я исповедуюсь, а другим о том знать необязательно.

     По политическим убеждениям я левый, отношу себя к «Левому сектору». Не приемлю социальной несправедливости и фашизма, как бы его не называли. К остальным политическим течениям и их представителям отношусь дружественно.

     По музыкальным предпочтениям — металлист, поскольку эта музыка отражает моё стремление к чести, мужеству, борьбе за свои идеалы. К представителям других музыкальных направлений отношусь дружественно, за исключением пропагандирующих деструктивные идеи.

    Семейное положение — холост, девствен, и не собираюсь лишаться девственности до первой брачной ночи.

    Что ж, это наиболее важные для меня вещи. Кому что-то не нравится — уж извините, какой есть. Кому интересно — всем здравствуйте!

Комментариев: 90

Несхожесть.

  Человек в сером пальто осторожно надвинул шляпу на глаза. На незнакомой планете лучше вести себя осторожнее — пока плохо разбираешься в местных порядках. Где-то краем глаза увидеть, как прекрасен рассвет; и насколько он непохож на прочие, на цвет неба, цвет лучей. Аборигены привыкли, да и зрение у них немного другое. Но сейчас ты — один из них; в толпе никто не обратит внимания. Кто-то торопится по своим делам...

  Около назначенного подъезда человек в сером пальто свернул к двери. Некоторое время осматривался. Бывает, что приходят в первый раз, да по незнакомому адресу. Никого. Никто не следит. Вот и нужный офис.

  — Доброе утро! -

  Хозяин предлагает жестом садиться.

  — Итак. Вы посланец с планеты?.. -

  — Неважно. Вы даже не знаете, где это. В своё время я вам всем и расскажу, и покажу. Сейчас не время, — незнакомец слегка барабанил пальцами по шляпе.

  — Понимаю, — кивнул головой хозяин. — Пока вы к нам присматриваетесь, да исследуете. -

  — Что поделать! Мы в неизвестном месте, вести себя надо осторожно. Вы ведь не очень хорошо себя чувствуете, когда исследуете не вы, а вас. -

  — Что бы вы хотели узнать о планете? — переходит к делу хозяин.

  — Много чего. Правила этикета. Местное законодательство. Что здесь относится к преступлениям. И как самому не стать преступником. -

  — Вы им не станете. -

  Незнакомец удивлённо поднял глаза на собеседника.

  — Вы настолько нравственно развиты? -

  — Нет. Система контроля. И ничего больше. -

  — Чудеса! — выдохнул гость, прихлопнув шляпой по колену.

  — Отнюдь. У нас и тюрем давно нет, — хозяин с лёгкой насмешкой покачал головой. — Сначала мы очень внимательно следили за каждым человеком. У каждого был передатчик, указывающий, кто и где находится. -

  — И органы контроля не захлебнулись в потоке информации? И там всё выполняли идеально? Не было диктатора, что захотел подчинить всех себе? -

  Хозяин прыснул от смеха.

  — Мы подумали об этом. Каждый мог контролировать всех. Не было никаких тайн. Насколько терпения и зловредности хватит. А такие зловреды всегда найдутся. Но и этого было мало — мы научились читать мысли. Только подумай о ком-нибудь плохо — в суд без проблем загремишь. Вот и сейчас кто-то, а скорее всего — соседская бабушка, — отслеживает мой с вами разговор. -

  — И как вы маскируетесь? -

  — Все знают, что я учёный. И что давно разрабатываю программы связи с пришельцами. Бабушка-то в моих мыслях точно не разберётся; тут нужен другой учёный, похожего профиля. -

  — Значит, не всё подвержено контролю? — с надеждой спросил пришелец.

  — Вы — нет. Вас наши приборы вообще не видят. Ваш разум — пока что загадка. Но разоблачение — вопрос времени. Теоретически могут списать на душевную болезнь. Но любая нестандартная мысль будет привлекать внимание. А потом уже будет разборка — опасно это, или нет. -

  — А суд? -

  — Не забывайте! — поднял палец хозяин. — Все контролируют всех. -

  — Я понял… - 

  — Что? — осведомился хозяин.

  — Ничего. Так, просто… -

  Раз меня не видят, я пока что могу не открывать своих мыслей. Только ваша цивилизация застыла в развитии уже тысячу лет. Пока не угасает. Пока... 

  Пришелец простился, поднимаясь с кресла. Вопрос разоблачения — вопрос времени. Но даже не это главное. Контакт наш ничем хорошим не закочится. Ни для нас, ни для вас. Придётся вас заново учить злу, уничтожить саму технологию тотальной слежки — шаг назад. А вы и сами, чего доброго, погибнете. У нас-то иммунитет к таким безобразиям есть… Вот только идея тотальной слежки для нас окажется слишком заманчивой.

  Утро. Выйти из подъезда. Полюбоваться на утренне солнце. Видимо, в последний раз. А потом надо будет у себя дома обсудить, как поступить. И очень крепко подумать.

Комментариев: 0

Предрассудки.

  Лето. Душный вечер подходит к концу. Зашло ли солнце? Нет, не видно отсюда, из городских дворов. Здесь почти сумерки. В старой доминошне идёт партия. 

  — Шалфей! — окликнул кто-то молодого человека, проходящего через детскую площадку прямиком, к подъезду. — Здорово! Как дела? -

  — Здравствуйте… — молодой подходит, оглядывая играющих.

  — Успехи-то как? — с расстановкой вопрошает самый старый, ловко проворачивая костяшки в гибких пальцах.

  — Вчера Никита с девятого этажа предлагал в центре квартиру обчистить. Я отказался. Не могу чужое брать. -

   На миг повисла тишина.

    — Вот до чего родители ребёнку мозги религией засрали! — изрёк чёрный, цыганского вида мужик, с татированными пальцами. — Вы только поглядите, братья! Чужое брать не может… -

    — Да не, я и сам не шибко в религию… Иногда в церковь хожу, нечасто. Как-то не хочется… Самому, — молодой явно стеснялся своих слов.

    — Не, сапог, не шуми. Что сразу ругаться? — подал голос сидевший рядом со старым, помешивая костяшки на столе. — В первый раз оно всегда боязно. Или сам в первый раз не крал? -

    — Да не, я ж ничего, — развёл руками цыган. — Просто злит меня всё это ханжество. Чужого, мол, не бери. Да что за глупость! Предрассудок один. Пришёл, взял. Чего тут плохого? -

    — Не бойся, — обратился бритый налысо, сверкающий черепом игрок, растаскивающий свои костяшки; единственный в футболке, а не рубашке с длинным рукавом, с синими от татуировок руками. — Бери себе спокойно. Потом, как созреешь, можно и честно зажить. А сейчас — опыта набирайся. Дело молодое. -

    — А тюрьма? — спросил молодой.

    — Это плохо. Так надо тащить умеючи! — цыган щёлкнул костяшкой по столу. — Я вот завязал. И не сидел ни разу. Не вор, но ворам — друг. Да и тюрьма — не страшно. Отсидишь — вернёшься. -

  Сумерки. Почти темно. Во дворе загорелся фонарь. Его лучи пробиваются и к доминошне, хоть густая листва ивы мешает.

Комментариев: 6

Цена.

   Какова цена счастья? Сколько за него готов заплатить? Самые дорогие вещи на планете — бесплатные; потому как бесценные — платишь до бесконечности. Это ведь бартер — получи одно, отдай другое. Богатство само по себе ничего не значит, если не стало твоей сокровенной мечтой. Равно и здоровье, и профессиональный рост. И семья. Что является твоей сокровенной мечтой, ради которой кинешь на другую чашу весов всё  прочее? 

  Можно попытаться получить всё, и сразу. Но это — иллюзия. Всё равно с чем-то растанешься. С покоем, например. Хочешь покоя? Иному и в буре покой, другому — в тишине беспокойно. Многие вещи относительны. Если не все. Что есть счастье? Чем измеришь? Что есть радость? Что есть богатство? Медный грош в ладони, или гора золота? Гора золота — куча металла, гора драгоценных камней — просто камни. А медный грош может и от голодной смерти спасти. Всё дело в цене, то есть в оценщике. 

Комментариев: 3

Пробуждение.

   Позвольте представиться… впрочем, что это я говорю? Услышите ли вы меня?.. Я не знаю. Скорее всего — нет. Болезнь — вещь зловредная. Иногда она рвёт все связи с жизнью, кроме самой жизни. Смотря что жизнью называть. И пусть никто мне не говорит, что познал одиночество. Во-первых, я вас не услышу.

   Я терял связь с миром постепенно. Мир медленно угасал в моих глазах, становился блёклым, расплывчатым. Пока не исчез совсем, растворившись во мгле. Не, не то. Мглу тоже видно. Я стал слушать мир. Слушать близких. Но и звуки стали тише, сливаясь в невнятный шум, пока не пришла тишина. Насколько же я был счастлив, пока был слеп! У меня оставались запахи; я чуял приход родных, врача, медсестры. А кожа… Как много может дать одно прикосновение. Теплота рук и пальцев, шершавые линии… И это было прекрасно, пока не исчезло.

   Отныне я даже не знаю, двигаются ли мои мышцы. Шевельну рукой… А на самом деле? Говорю. Ответили ли мне? И вот как обостряется слух с потерей зрения, как обостряется нюх и осязание с потерей слуха, так и сейчас обострилась память. Я вспомнил всё, что давно забыл; то, о чём никогда не думал; о чём сожалел, что уже и не упомню. Всё это сейчас со мной, всё моё прошлое. А ещё обострились мечты. Пока у меня было настоящее, не было особого времени рыться в воспоминаниях. Не было времени предаваться мечтам, ибо всё глушили каждодневные заботы. Теперь нет забот, и бесонечная масса времени. Настоящего тоже нет. Удивительно! — сейчас у меня осталось только прошлое, да будущее. И самое полное одиночество. Я вижу цветные сны. А раньше до них мне и дела не было.

   Мечты? Да, я надеюсь, что либо врачи, либо жизнеспособность организма вернёт мне хотя бы что-то от внешнего мира. Хоть каплю общения. О, если б я знал, что могу что-то сказать, или пошевелить хоть одним мускулом!.. Впрочем, могло быть и наоборот — я бы слышал, видел, чуял, осязал, но не мог шевельнутся. Односторонняя связь. Это лучше, или хуже, чем её отсутствие? Тогда у меня было бы настоящее, я бы обдумывал услышанное и увиденное. Но...

   Тут я совершил великое открытие. Мысль должна отзываться в чужом мозгу. Надо только это почувствовать. Мы утратили эту способность за ненадобностью. Я почувствовал ум врача рядом. Почти ничего не понял — что-то медицинское. А потом… Обычная рутина. Там поругался, там — не то, здесь — не так… Закат… Да, он привлёк твоё внимание. На пару секунд. Я увидел себя. Вполне ничего так вид, я ртсовал себе картинки пострашнее. Непривычно, правда. Как давно не глядел на себя в зеркало. Но и зеркало — не то. А мой голос? Где-то в памяти врача он звучит, когда я ещё говорил, становится невнятным, тихим, сливается в неразборчивое бормотание. Потом — только невнятные звуки. И всё стихает… Так, на один вопрос ответ получен. Удовлетворил любопытство? Радуйся!

   И вдруг, в массе медицинских терминов я услышал знакомое слово. Эвтаназия. Стой! Я ведь ещё не всё сделал… Или всё? Какие прекрасные картины я не успел нарисовать. Не то… Чтобы плод воображения перенести на холст, руки нужны ничуть не менее ума. А руки прекрасного хирурга — далеко не руки живописца. Говорят, хирургам полезно упражняться в живописи. Или в игре на музыкальных инструментах… Слушай, я тебе такие мелодии передам! Так ведь ты и не хирург… Писать умеешь? Не, не врачебным почерком. Ты станешь писателем. То есть я. Но кто сумеет понять нашу тайну?

   Врач говорит с родителями. Они соглашаются. Утратили надежду. А что у них на уме? Там только я… Почти ничего больше.

   Родители ушли. Зашёл главврач.

   — Мне показалось, что пациент разговаривает со мной. В голове голос звучит. -

   — У нас работа тяжёлая… Пройдёт. -

   Да нет, дорогой главврач, не пойдёт. Я останусь в уме у вашего доктора навсегда. Пока он не выдержит, и не сведёт счёты с жизнью. Отныне я — его часть. И я не остановлю бедолагу от последнего шага — мы почти как сиамские близнецы, один пьёт, а похмелье у обоих. Возможно, он закончит дни в психушке, но меня не выкуришь нейролептиком. Родители… Я слишком близок для них, я слился с их памятью обо мне. Я в них звучу навечно. Меня они не услышали — думая, что слышат всегда, день и ночь. А у главврача… Сколько там звучит голосов — сотни. Уже ушедших. И несколько уходящих. Он привык, лечится сигаретой и коньяком, хотя от нас невозможно излечиться. Пожалуй, закончит быстрее, чем мой лечащий. Сопьётся, или сердце хватит.

   *  *  *

   Человек глядел из окна на небо. Потом подошёл к мольберту, постарался закончить картину. Синь, высокие кучевые облака, достаточно мощные, но ещё не синие, ещё не предвещающие неизбежный ливень с грозой. «Не то...» — прозвучало внутри. Зазвенел старый стационарный телефон.

   — Николая Дмитриевича больше нет. Инфаркт. На похороны приедете? -

   — Да, постараюсь. -

   Кратко. Ясно. Об этом говорили давно. Давали месяца три жизни. Человек подошёл к окну, распахнул раму. Глянул вниз. Одиннадцатый этаж. «Постой! Ты чего удумал? Мне не жить без тебя!»

   — Да сгинь!!! — отчаянный крик в пространоство. — Что ты сделал со мною?! Жена ушла, с детьми… С работы выставили. Теперь я инвалид. В психушке лежал… -

  «Ведь предупреждал тебя покойный главврач — не болтай. И не пытайся вылечиться — хуже будет.»

   Один шаг за подоконник. Разбиваться об асфальт не тебе. Но умираешь ты сам...

Комментариев: 3

Наблюдатель.

  Иногда невозможно понять, что есть хорошо и что есть плохо. Что теперь? 

   Я наблюдаю из окна течение жизни. На стоянке такси — машины. Сейчас там два красных «Гольфа», в три и пять дверей. Работают парой. Водителей я знаю, правда, на этих машинах по два водителя в разные смены. Значит, сейчас первая половина дня, от шести до двенадцати. Солнце потихоньку начинает жарить. 

   Знаю я и рейсовые автобусы. Номера отсюда не разглядеть, даже парковые; но я выучил расписание. За десять-то лет… Какая машина на каком маршруте работает. Иногда расписание меняется. Старые машины списывают, новые приходят. Вот этот «НефАЗ» идёт не по своему маршруту — замена. 

   Пройдёт день, солнце склонится к вечеру. Наступит ночь. Будут проходить только междугородные. В эту ночь на стоянке такси останется белая «Приора». Потом закончится и лето, облетит листва, видно будет лучше. Тогда добавятся поезда — сейчас я их определяю только на слух. За дальней рощей — пригородная платформа. По тропинке между деревьев тянется толпа дачников с электрички.

   Потом будет снег. Будет туман. Много чего ещё будет. А я у окна, и только отсчитываю время — минутами, часами, днями, годами… Отныне я — наблюдатель. Выключен из процесса жизни. Никто меня не потревожит, и я никого не потревожу. Не нужно искать кусок хлеба, и где укрыться от морозов. Или жары… Хорошо ли это? Плохо? Кто знает.

Комментариев: 14

Легко!

  Легко ли уехать, куда глаза глядят? Легко! Вот не вернуться обратно очень тяжело, практически невозможно. Как часто мы оставляем за спиной мосты. 

  Можно сжечь мосты. Но знай, что уйти в этом случае будет легко, а вернуться обратно практически невозможно. А сможешь ли выдержать? На пороге дома — конечно. Отсюда любая дорога видится поразительно лёгкой. 

  Как часто уходим, хлопнув дверью, из-за минутного гнева… Но гнев пройдёт, а дом уже сгорел, рухнул. 

   Как часто тянем с отправлением, чего-то ждём, на что-то надеемся, хотя давно нужно уйти, и никогда более не оборачиваться. 

   Выбирать всегда тяжело. Но как не ошибиться с выбором? Правильную ли дорогу выбрали? На этот вопрос не ответа.

Комментариев: 16

Народ.

  Пров Аристархович Рыбин почесал в затылке, потом глянул в небеса.

  — Надо бы сказать Ивану, что он дурак… -

  Никанор Каллистратович Любин долго глядел на солнце, морщился, потом громогласно крикнул.

    — И-эсь! -

   И прочистив нос, уже негромко ответил.

  — А надо? Ещё хуже дурить станет. -

  — А может, что станет лучше? Мы его учить пытаемся, мол, ты умный, но куда ж тебя мысля несёт… Оно тебе надо? -

  — Ты вот ответь лучше… — Любин снова вытаращился на солнце, скривился, но чихнуть не вышло. — Завтра сход у старосты, в полдень. Надо бы с новой школой решать. -

    — А мы-то зачем? -

    — Как народ решит. -

    — А что народ? — почесал в затылке Рыбин.

    — Как — что? Мы. -

    — Погоди. Мы вдвоём — народ? -

    — Не… Это когда все, — неуверенно заметил Любин.

    — Ну… Самые дряхлые не придут. Как без них? -

   Любин стал чесать в затылке.

  — Запутал ты меня! Как не спрашивают — всё понятно. Как спросят — всё наперекосяк. -

  — Идёт! — дёрнул собеседника за рукав Рыбин.

  Иван шёл по дороге, волоча за собой плеть хвороста, поднимая пыль. Поравнялся с окошком. Спорщики чуть выглянули, изучая пыльный хвост.

  — Доброго дня, Иван! -

  — Доброго! -

  — Вот скажи. Один человек — не народ. И два — тоже нет. А сколько надо человек, чтобы народ был? -

  Иван рассмеялся.

  — Проще простого. Кто ж народ в штуках меряет? -

  Любин прикрыл отвисшую челюсть Рыбина.

  — Спасибо, Ваня! Как ты догадался… -

  Когда пыль осела, Рыбин повернулся к собеседнику.

  — Вот! Говорил же я тебе! -

  — А что плохого Иван сказал? -

  — Ничего. Но ведь… -

  — Одно плохо, — задумался Любин. — Если народ не в штуках меряется, то в чём? -

  — Интересно — догони, да спроси, — фыркнул Рыбин. — Он тебе по полочкам разложит. А оно тебе надо? -

  — Не знаю… Сам не знаю. -

Комментариев: 0
Страницы: 1 2 3 4 5 6 ...